Static PagesКатегорииКалендарь
Новостные ленты |
Monday, 2 October. 2006Дети как собственность государстваВалерий Панюшкин написал в Коммерсанте от 2 октября о девочке из
белорусского детского дома. Рубен Давид Гонсалес Гальего. Белым по черномуЯ – маленький мальчик. Ночь. Зима. Мне надо в туалет. Звать нянечку бесполезно.
Выход один – ползти в туалет.
Для начала нужно слезть с кровати. Способ есть, я его сам
придумал.
Просто подползаю к краю кровати и переворачиваюсь на спину,
опрокидывая свое тело на пол. Удар. Боль.
Подползаю к двери в коридор, толкаю ее головой и выползаю наружу
из относительно теплой комнаты в холод и темноту.
Ночью все окна в коридоре открыты. Холодно, очень холодно. Я –
голый.
Ползти далеко. Когда ползу мимо комнаты, где спят нянечки,
пытаюсь позвать на помощь, стучу головой в их дверь. Никто не
отзывается. Кричу.
Никого. Может быть, я тихо кричу.
Пока добираюсь до туалета, замерзаю окончательно.
В туалете окна открыты, на подоконнике снег.
Добираюсь до горшка. Отдыхаю. Мне обязательно надо отдохнуть
перед тем, как ползти назад. Пока отдыхаю, моча в горшке
обзаводится ледяной кромкой.
Ползу обратно. Стаскиваю зубами одеяло со своей кровати, кое-как
заворачиваюсь в него и пытаюсь заснуть.
ххх
Наутро меня оденут, отвезут в школу. На уроке истории я бодро
расскажу об ужасах фашистских концлагерей. Получу пятерку. У меня
всегда пятерки по истории. У меня пятерки по всем предметам. Я –
герой.
…
Приехала комиссия из Москвы. Директору
влепили выговор, всех пацанов отвезли в дом престарелых. Их
воспитательница пришла в наш класс: "Теперь я буду у вас работать до
самого выпуска". Я пошел в пятый класс, начальная группа закончилась, и
теперь нам полагался "свой" классный руководитель и "своя"
воспитательница.
Через месяц после того, как пацанов отвезли в дом
престарелых, она поехала навестить "своих" подопечных. Приехала и рассказала все
нам.
Из восьми человек выжил один Генка. Дом престарелых
состоял из отдельных помещений барачного типа. Престарелые и инвалиды были
рассортированы по степени инвалидности. "Наши" лежали в отдельном бараке с
доходягами. Вдоль стен тянулись ряды кроватей, с которых стекала моча. К ним
никто не подходил. Воспитательница привезла им компот ассорти в больших банках.
Про Генку она сказала: "Злой какой-то". "А компот заберите, все равно ходячие
съедят".
Я спросил ее, что будет со мной, когда я вырасту. Меня
тоже отвезут в дом престарелых, и я умру?
– Конечно. – Но мне тогда будет пятнадцать, я не хочу
умирать так рано. Выходит,
все зря? Зачем же тогда учиться?
– Ничего не зря. Учиться вы должны потому, что вас
кормят бесплатно. И вообще, ты уроки выучил?
С тех пор я очень изменился. По малейшему поводу у меня
наворачивались слезы, и я плакал. Не помогали ни уговоры, ни угрозы. Я кричал в
голос.
Мне вызвали врача. Пришел молоденький парнишка, присел
ко мне на пол, улыбнулся и что-то спросил. Я улыбнулся ему в ответ. Я не хотел с
ним разговаривать. Но пришлось.
– Почему ты часто плачешь?
– Я не часто плачу.
– Почему ты плакал вчера?
– Я полз, ударился головой и заплакал.
– Я тебе не верю. Мне все рассказала твоя
воспитательница. Ты все время плачешь. Это ненормально. Почему ты не хочешь со
мной говорить?
– Потому что вы психиатр. Они все такие добрые сначала,
а потом забирают в больницу. А в больнице колют уколы и дают такие таблетки,
чтобы ты стал как Василек.
– Кто тебе сказал эту ерунду? Никто тебя не заберет. Кто
такой Василек?
– Про больницу мне Вовка Москва рассказал.
– И где сейчас этот твой Вовка?
– Умер. Они все умерли. Они были добрые и умные. А Сашка
Поддубный давал мне свои книжки читать. А теперь их нет, а Василек живой. Его в
другой интернат отвезли, хороший, потому что он ползать может и сам в туалет
ходит.
– А кто тебе рассказал, что они все умерли?
– Воспитательница. А еще она мне сказала, что меня тоже
отвезут, когда мне будет пятнадцать. А сейчас мне десять.
Улыбающаяся воспитательница недоуменно смотрит на врача
и говорит: "Ну и что? Что тут такого? Я это всему классу рассказывала". Врач
закурил. Я впервые видел, как взрослый человек курит прямо в палате. Он мне
почему-то нравился.
– Ты меня боишься?
– Да.
Он был совсем не злой. Докурил, посмотрел на меня и
ушел.
x x x
В школе он был одним из лучших учеников. Этого ему было
мало. Он постоянно читал научно-популярные журналы, участвовал в заочных
конкурсах для школьников, выполнял опубликованные в журналах задания, посылал,
получал какие-то грамоты.
Ниже пояса лежали в постоянной позе лотоса две
скрюченные ножки. Ниже пояса он ничего не чувствовал, абсолютно ничего, поэтому
вынужден был постоянно носить мочеприемник. Когда моча из мочеприемника
проливалась, он менял свои штаны сам. Он все делал сам. Ему не надо было звать
нянечек, унижаться, просить помощи. Он сам помогал тем, кому повезло меньше.
Кормил друга с ложки, помогал мыть голову, переодеваться.
У него не было родителей. Он не был ходячим. После школы
его отвезли в дом престарелых.
В доме престарелых его положили в палату с двумя
дедушками. Безобидные дедушки. Один – сапожник – варил сапожный клей на
электрической печке, другой – доходяга – почти ничего уже не соображал, с его
кровати стекала моча. Сменного белья Сереже не дали. Объяснили, что менять штаны
ему положено раз в десять дней.
Три недели он лежал в палате с запахом дерьма и
сапожного клея. Три недели ничего не ел, старался пить меньше воды. Привязанный
к своему мочеприемнику, он не решился выползти на улицу голым, чтобы в последний
раз увидеть солнце. Через три недели он умер.
Через год в этот дом должны были отвезти меня. У Сергея
были руки, у меня не было.
А Генка умер очень скоро.
x x x
Инвалидная коляска. Американская инвалидная коляска. У
меня в руке – джойстик управления. Послушная машина перемещает мое обездвиженное
тело по
улице небольшого американского городка.
Я переезжаю на красный свет. Это и не удивительно. Я
перехожу первую в моей жизни улицу. Коляска еще не совсем послушна приказам моей
парализованной руки.
Машины стоят.
Из машины, стоящей в левом крайнем ряду, высовывается
радостный водитель, машет рукой и кричит что-то ободряющее.
Подходит полицейский. По моему ошалелому виду он
догадывается, почему я нарушил правила.
– У вас все в порядке?
– Да. – Вы поступили очень правильно, когда решили выйти
на улицу. Удачи
вам!
x x x
Женщина в инвалидной коляске проносится мимо меня на
большой скорости.
У нее во рту – шланг респиратора. Спинка коляски
откинута до горизонтального положения так, что на дорогу она смотрит через
укрепленное на коляске зеркало. На борту яркая надпись крупными буквами: "Я
люблю жизнь".
x x x
Небольшой китайский ресторан. Узкие двери, четыре
столика.
Выбегает официант.
– Я очень сожалею, очень. Мы приносим официальные
извинения. К сожалению, ваша коляска не войдет в эти двери. Если вас не
затруднит, вы можете зайти в соседний зал. Вы ничего не потеряете, уверяю вас,
то же меню, такое же оформление зала, тот же шеф-повар. У нас есть сертификат,
вы можете с ним ознакомиться. Никакой дискриминации.
Я смущенно пытаюсь успокоить его, заверяю, что меня
ничуть не затруднит пройти в соседний зал. Он провожает меня до входа в другой
зал.
Этот зал чуть побольше. Официант провожает меня до
свободного столика, раздвигает передо мной стулья.
Некоторые посетители ресторана убирают ноги из прохода,
некоторые не обращают на мою коляску никакого внимания. Когда колеса коляски
наезжают на чьи-то ноги, человек вскрикивает. Еще бы, вес коляски не маленький.
Мы обмениваемся извинениями.
Официант изумленно смотрит на меня.
– Почему вы все время извиняетесь? Вы имеете такое же
право есть в этом ресторане, как и они.
Свобода
Сан-Франциско. Город моей мечты, населенный пункт
капиталистического ада. Город отверженных и странных.
Стою на тротуаре. Я последний день в Америке. Завтра
меня отвезут в аэропорт, посадят в самолет. Самолет в срок доставит меня в
Россию. Там, в далекой России, меня аккуратно положат на диван и приговорят к
пожизненному заключению в четырех стенах. Добрые русские люди будут давать мне
еду, пить со мной водку. Там будет сытно и, может быть, тепло. Там будет все,
кроме свободы. Мне запретят видеть солнце, гулять по городу, сидеть в
кафе.
Снисходительно объяснят, что все эти излишества для
нормальных, полноценных граждан. Дадут еще немного еды и водки и в очередной раз
напомнят о моей черной неблагодарности. Скажут, что я хочу слишком многого, что
нужно немного потерпеть, немного, совсем чуть-чуть, лет пятьдесят. Я буду со
всем соглашаться и отрешенно кивать. Буду послушно делать что прикажут и молча
терпеть позор и унижение. Приму свою неполноценность как неизбежное зло и стану
медленно подыхать. А когда мне надоест такая сволочная жизнь и я попрошу немного
яду, мне, разумеется, откажут. Быстрая смерть запрещена в той далекой и гуманной
стране. Все, что мне позволят, – медленно травиться водкой и надеяться на язву
желудка или инфаркт.
Я стою на тротуаре. Если до отказа отжать ручку
управления электроколяской от себя, мощный мотор унесет меня в неизвестность.
Самолет улетит без меня. Через пару дней кончится заряд коляски. Без денег и
документов я не выживу в этой жестокой и прекрасной стране. Максимум на что я
смогу рассчитывать, это еще день свободы, затем – смерть.
Обратные ссылки
URI этой записи для создания обратных ссылок (trackback)
Нет обратных ссылок
|
Google the Site |
|||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
